О слабые мозги и сильную руку

Политика

Екатерина Барабаш

«На смену былому энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние. Власть на всех уровнях потеряла доверие населения… Страна по существу стала неуправляемой… Инфляция власти страшнее, чем всякая иная, разрушает наше государство, общество… резкое падение уровня жизни… расцвет спекуляции и теневой экономики… если не принять срочных и решительных мер по стабилизации экономики, то в недалеком будущем неизбежны голод и новый виток обнищания…»

Это не цитаты из еще одного выступления оппозиционных сил и не очередной плач Зюґанова. Это отрывок из обращения ҐКЧП к советскому народу 19 августа 1991-го. Теперь, через 20 лет, любой нормальный человек охотно подпишется под каждым тем словом. Если, конечно, не знать, что это воззвания ҐКЧП и не помнить дрожащие руки главного путчиста Ґєннадія Янаева.

Любому нормальному человеку всегда хочется думать о людях лучше, чем они есть. И вот сейчас поймала себя на мысли: а может, те стократ прокляты и осмеяны путчисты были на самом деле искренними борцами за демократию и эффективные изменения в стране? Ведь быстрее и удачнее развалить Советский Союз и дать людям ощущение собственной свободы и силы, чем это сделали они, трудно.

19 августа 1991 года я, сотрудница международного журнала «Мегаполис-Экспресс», что базировалась в Москве, села в поезд «Москва – Киев». У меня в руках был тубус, в нем гранки газеты. Моя задача – отвезти в Киев, где ее должна была выпустить местная типография, и каким-то образом переправить тираж до Белокаменной. Нашей газете повезло больше остальных московских – мы печатались в Киеве, поэтому, в отличие от всех запрещенных столичных изданий, имели шанс увидеть свет. Обычно номер передавали в Киев за помощью фототелеграфу, который был в издательстве «Правда». Но 19 августа оно стало рупором ҐКЧП, и руководство «Мегаполиса» опасалось, что передать номер оппозиционного журнала таким образом не удастся. Забегая вперед, скажу, что работники «Правды» пошли против запрета ҐКЧП о закрытии всех газет и передали номер в Киев. Поэтому моя миссия с тубусом в руке, как оказалось, была запасным вариантом. Забегая вперед, скажу, что работники «Правды» пошли против запрета ҐКЧП о закрытии всех газет и передали номер в Киев.

Перед своим отъездом отдала ключи от квартиры главного редактора «Мегаполиса» – я жила лишь за 20 м от редакции, семья была на даче, поэтому мое жилище на время путча мало служить составом редакционной техники (в те далекие годы техникой назывались полтора компьютера, один факс, несколько телефонов с дисковым набором и ксерокс – главное достижение перестройки) – на случай захвата редакции путчистськими войсками. Однако на нее никто покушения не делал, а моих коллег, которые появились ночью с компьютером и пятью бутылками водки, «чтобы снять стресс» и забыли снять квартиру с сигнализации, действительно чуть не упрятала в тюрьму милиция неожиданно нагрянула. Но поскольку она сама изрядно веселилась, даже эта потеря нас не постигла.

Карикатурность ситуации казалась очевидной. Воспринимать ґекачепістів всерьез было невозможно, особенно после той памятной пресс-конференции 19 августа, главным героем которой стали дрожащие от волнения и от водки руки Ґєннадія Янаева. Танки на улицах никого не пугали, зато было так прикольно убегать с рабочего места, чтобы потусоваться в стане борцов за демократию, без риска навлечь гнев начальства – не каждый день революция случается, да и само руководство не против побездельничать по случаю государственного переворота. Страна втянулась в массовую игру – тысячи москвичей, истосковавшегося за резкими движениями, повалили к Белому дому, где уже развернулась спектакль «Грудью станем на защиту демократии!».

Будем, наконец, честными перед самими собой и перед потомками: мы прекрасно знали, что нам ничто не угрожает. И демократия, ростки которого пробились благодаря бурному удобрюванню ґорбачовською перестройкой, Первым съездом народных депутатов, ельцинско-ґорбачовським противостоянием, появлением оппозиционной прессы и выводом войск из Афганистана, или, если точнее, то, что мы приняли за демократию, уже не могла быть похоронена восьмеркой бездарных советских аппаратчиков. Нам остро хотелось игры. Нам хотелось ярких спектаклей. Нам хотелось ночных костров у Белого дома. Нам хотелось гордо рассказывать всем остальным о том, как мы отстояли демократию. Один мой приятель-журналист до сих пор, выпив, хвастается тем, что в 1991-м о нем говорили: «Это тот, кто придумал и написал на баррикадах «Забьем заряд мы в тушку Пуго». Кстати, печально пророческим оказался этот переиначенный лєрмонтовський строка – через два дня после окончания массовых веселья возле Белого дома министр внутренних дел Борис Пуго застрелился, когда за ним пришли.

Жаль только трех несчастных парней, в спешке оброненных рядом с Белым домом. Кстати, их давно уже никто не вспоминает, и в 15-ю годовщину путча на кладбище к их могилам пришло около 60 человек. Согласитесь, совсем немного для страны, где победила демократия, за которую погибли юноши.

Вернемся в 1991-й. У каждого был свой путч. Кто помнит Ельцина, который взобрался на танк, кто – то- толпы у Белого дома, кто – то- дрожащие руки Янаева. Для меня путч – это тишина. Милостивая, прекрасная тишина Киева, куда я прибыла рано утром 20 августа 1991 года с драгоценным тубусом в руках, надеясь сразу же влиться в толпу украинских поборников демократии, возмущенных действиями ґекачепістів. Не забывайте: мы были тогда одной страной. Я помню шок от того спокойствия, от сонного потягивания города, которое, как оказалось к моему удивлению, ничего не хотело знать о событиях в столице. Из бурлящей Москвы, что кричала, разрывалась от эмоций, я попала в звенящую тишину Киева, у которого свои проблемы. Сейчас смешно и стыдно вспоминать: я села на лавочке на Крещатике и, нагнав ужаса на моих коллег, которые встретили меня на вокзале, заплакала.

20 августа должен был быть подписан Союзный договор. Белоруссия, Россия, Казахстан и Узбекистан собирались ставить свои подписи под документом, который означал распад старой государственной системы. Украина должна присоединиться к новому образованию позже. Мой личный государственный переворот произошел именно тогда, рано утром 20 августа 1991 года, на лавочке в центре Киева – тогда стало понятно, что мы пойдем разными путями. Нет никакой единой общности «советский народ», Москва уже ужасно надоела Киеву, и августовский путч лишь усугубил эту неприязнь.

Кстати, в те дни отмолчались все, с кем Россия должна была подписать Союзный договор. Первые слова против ҐКЧП прозвучали уже после его свержения. «Была без радости любовь – разлука будет без печали».

Был еще один момент, который предоставил много почему совсем других акцентов (по крайней мере для меня). В течение двух месяцев после путча я пыталась найти видеозапись, сделанную Ґорбачовим в форосском плену. Все знали, что их было четыре. Один из них вышел в эфир 22 августа, судьба двух других тоже была известна, а вот куда делся четвертый – непонятно. Как в воду нырнул. Заметим, это были не копии, а четыре записи, то есть вполне могло оказаться, что на четвертом была вовсе не заявление против ҐКЧП. Тогда в поисках той пленки я дошла до председателя КГБ Вадима Бакатина и с истинно журналистским нахальством попросила его отыскать ее (интересно, если бы попыталась сейчас давать распоряжение председателю ФСБ?). Поговаривали, что Горбачев выжидал момента, чтобы поддержать победителей, и поддержал бы ҐКЧП, если бы путч удался. У нас с моим тогдашним редактором возникли нехорошие подозрения, что на той пресловутой пленке ґорбачовський выступление был абсолютно противоположного содержания, чем то, что мы услышали 22 августа.

Но мои поиски оказались тщетными – кассета исчезла. А между прочим, это запись выступления главы государства – такие вещи не должны пропадать. И вот столько лет уже прошло, а я иногда все еще возвращаюсь к той кассеты и думаю: неужели недруги Ґорбачова не врали и он действительно заготовил один вариант речи на случай победы ҐКЧП? Как в анекдоте – осадок остался.

Победить ҐКЧП было нетрудно. Кучка политических импотентов, пытаясь повторить опыт 1964-го, когда путем переворота был отстранен Хрущева, сама так испугалась добытой власти, ушла в запой (премьер-министр Валєнтін Павлов допился до гипертонического криза), затряслась от страха и бросилась к Ґорбачова извиняться. Нелегитимность путчистов не подлежала сомнению – в отличие от ЦК КПСС, который снял Хрущева в 1964-м, ҐКЧП был неконституционным органом.

Но главное даже не это. А то, что ґекачепісти не учли очевидной вещи, которая и погубила их: они были плоть от плоти той власти, от которой народ уже тошнило. Люди ей настолько не верили, что новоявленные революционеры были обречены заранее.

Россия – безнадежная двоечница. Она берет в жизни немыслимо дорогие уроки, платя за них порой непомерно высокую цену, но мгновенно забывает изученное. Через два года, в октябре 1993-го, Борис Ельцин отдал приказ стрелять в тех, кто в августе 1991-го лиз за него на баррикады, и Белый дом уже сотрясался от залпов. В 1991 году министр обороны СССР Дмитрий Язов так и не решился на то, чтобы открыть огонь, – в 1993-м Борис Ельцин не стал церемониться. А еще через три года, 1996-го, Россия снова выбрала его своим президентом.

Думаю, людям просто страшно было жаль тех двух веселых ночей у Белого дома, костров, всеобщего братания, Ростроповича на баррикадах, пьянящего воздуха свободы и того прекрасного самообмана, который у нас любят называть надеждами на светлое будущее.

Радостно ностальгируя по тем бодрым Ельциным, что взбирались на танк перед Белым домом, Россия повелась на ужасное за глупостью и цинизмом лозунг «Голосуй сердцем!». И 1996-го чистосердечно призвала его – беспомощного и нетрезвого – на царство. А что было потом и к чему это привело, напоминать не надо. Светлое будущее быстро превратилось в темное настоящее. Анатомия человеческого общества не всегда похожа на анатомию человеческого тела, взаимодействие органов может оказаться совсем другой. И включенный сердце в сочетании с выключенными мозгами временем дает сильную руку.

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*