Между светом и тьмой

Общество

Вячеслав Гук. Сад Галатее. Роман.– Киев: «Украинский писатель», 2015. – 511 с.

 

К слову, я забыл представиться, меня зовут Асар Янсон, всех остальных героев этой великой повествования я в основном буду называть только по имени, пытаясь сложить их совокупный образ. Я имею девяносто три года, родился в Риге, в семье врачей, жил всю свою жизнь в Латвии, пережил ужасы советского захвата, а теперь доживаю свои дни в приюте около Пілтене. Точнее, доживал, потому что теперь я оказался в тюрьме.

 

В украинском писательстве последних десятилетий не так много попыток создать большой по объему, панорамный роман. П’ятсотсторінковий «Сад Галатеи» уроженца Крыма Вячеслава Гука – одна из них.

 

 

Отрицать существование разницы между литературой и литературой, между писательством, которое стремится осмыслить, обобщить, відрефлектувати, и произведениями, которые являются образцами массовой литературы, так же безосновательно, как и заставлять эти разные миры, которые преследуют разные задачи и пользуются разной философией, к взаимной конфронтации. Большие по объему формы давно уже переместились в плоскость массовой литературы, тогда как литература – назовем ее так – немассовая показывает успех разве в малых жанрах: стихах, прозаических миниатюрах, рассказах, в лучшем случае – новеллах. Можно было бы сказать, мол, украинское письменствооговтується после соцреализма, однако достаточно взглянуть на мировой контекст, чтобы увидеть, что это универсальная тенденция. Кита большой романистики друг по другу отошли. Разве где-то на отшибе и, возможно, лишь потому, что отчаянно избегает медийной внимания и публичности, продуцирует толстые книги какой-нибудь Томас Пінчон. Подобное мы наблюдаем и в остальных искусствах – достаточно пройтись к памятникам, чтобы убедиться / ужаснуться.

 

«Сад Галатеи» посвящен шуканню истины – той самой, что, согласно с рейтингами, безнадежно проигрывает лукавству. Можно рассказать о трагедии средствами художественного вещания? Можно рассказать о трагедии вообще? Не является ли «рассказ» и «трагедия» взаимоисключающими величинами? Может, дело в том «о»?

 

Если окинем взглядом историю современного мирового писательства, с трагедией затруднительно. Она отнесена в сферу недосягаемости, где теряет связь с событиями, следовательно, с читателем, избавляясь убедительности, или кусает сама себя за хвост (Рушди). Чтобы как-то справиться с этим последним феноменом, теория литературы придумала термин «трагикомизм». Мало произведений, в которых трагедийный диспозиция и перлокуція слишком далеко не отбегают друг от друга. Не так легко пробиться сквозь шумовые помехи, сквозь соблазны дискурса, сквозь паутины семиотических систем, сквозь ловушки слов, формулировок, сюжетных ходов и безвиходей, в конце – сквозь фальшь. Современный Тесей продвигается разветвленным лабиринтом и когда наконец таки перестріває Минотавра, оказывается, это всего-навсего отражение в зеркале. Всего-всего!

 

В основу сюжета романа «Сад Галатеи» положена история пожилого мужчины. «Сад Галатеи» – попытка серьезного обхождения с серьезными темами, и уже само по себе это стоит внимания и поощрения. Фабула проста и дальновидная, она – словно невод, а читателю судить о мере улова. На первом плане – регулярные встречи между протагонистом, обвиненным в поджоге приюта для престарелых, где он жил, и следователем, который ведет его дело. На фоне их экзистенциальных диспутов, что приобретают когда обостренно-драматического, когда опереточного звучание, развертывается свойственная линия – отношения между протагонистом и Мартой, а также история жизни героя, через которую заторкнено крупнейшие трагедии центральноевропейского двадцатого столетия.

 

Это роман, где желание подследственного – научиться завязывать галстук узлом Christensen; в котором герой верит в встречу с родителями, которые много лет назад погибли в автомобильной катастрофе под Вальдемарпілсом; в котором следователь в мировом писательстве, старом и новом, ориентируется лучше, чем большинство выпускников отечественных учебных заведений высшего образования, а подследственный мог бы «писать замечательные романы – как Томас Бернхард или Флер Єґґі»; в котором герой находился на военной службе в легионе СС и имел «дружеские отношения» с главой местной зондеркоманды, чей письменный стол украшал череп казненной еврейской девочки; в котором опыт не оставляет места любви; в котором разлука с городом мало чем отличается от разлуки с человеком; где переезд в провинцию – словно самому себе подписанный смертный приговор:

 

Так мне повезло познать разлуку с Ригой и ужас неизвестности, но было уже поздно выбираться из той пропасти, куда я попал, с того ужасного закутня, где спустя было так трудно утром размыкать веки. И мое одиночество – душила меня, уже выросши до неслыханных размеров и укутав все мое убогое естество.

 

Это повествование, в котором «за мутным окном накільчується зеленавий» утро; в которой «ноябрь за сутки еще больше пожелтел»; где пространство формируется в месте пересечения разных измерений, а география надетая между горной дороге где-то в Крыму и «моей родной Ригой»; в которой действие разворачивается на Севере, тогда как почти все отсылают референции на украинский Юг.

 

Это история, выписанная роскошной языке – от слов к образам; в которой туман – «плотная», а день «молодиться на дождь». Языке, в котором слова оживают и оживлюють ткань нарации; в которой лексемы возвращаются к своим значениям, как человек к своим корням и истокам себя; в которой они смотрят в зеркало своего происхождения; в которой «эмбрион скрипящего голоса» превращается в сплошные крики и вопли, аж в конце збагаєш, что язык и есть свойственной рассказу, жизнь слов и образов – самостоятельным и самодостаточным сюжетом, «параллельной акцией» (Роберт Музиль).

 

Язык романа «Сад Галатеи» как бы захватывает сюжет и начинает рассказывать сама себя, свою собственную историю, со всеми трагедиями и изломами, свой опыт существования-несмотря-все, говорение как способ выживания, сочность и красочность своего звукопису. «Сад Галатеи» находится в диалоге с европейским писательством и живописью, роман полон аллюзий и багатопластових отсылок, а если в конце подследственный и следователь, тот, который «исповедуется», и тот, который «принимает исповедь», меняются ролями, то это не ошибка, а присущий штрих замысла.

 

«Это высочайшего мирового уровня проза, философская глубь которой уходит сочинений Томаса Манна и Хорхе Борхеса», – отозвался о «Сад Галатеи» в «Голосах в моей жизни» Дмитрий Павлычко.

 

Я размышлял: мировоззрение – меняет человека, воспитание – ее калечит, законы, что существуют в обществе, – делают всех рабами и заключенными, а Господь, который следит за нашими страданиями, напоминает мне гадкого тюремщика…

 

 

СПРАВКА

 

Вячеслав Гук – современный украинский писатель, который родился в городе Саки. Основатель сенсо-фізіологізму, который «стал реакцией на кризис литературы украинского постсоцреалізму. Автор поэтических сборников «Грота души» (1998), «Плач Иеремии» (2000), «Восьмой день недели» (2002), «Шепот, лед и гагары» (2003), «Ода неизвестной семье» (2006), «Крымские элегии» (2013), «Faldbakken» (2013), романов «Синдром детских воспоминаний» (2008), «Мюрдал-fisk, или Философия северной одиночества (2009), «Симферополь – Вирджинии» (2009), «Нежная шкура, или Вероника & Моника» (2010), «Цыдулы Фассбиндера» (2011). Лауреат Международной литературной премии им. Ивана Кошелівця.

 

 

В оформлении обложки использована картина «Летний вечер на Севере» Свена Рихарда Берга, представителя центрального шведского романтизма.

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*