Наполовину Украина

Общество

Со Славянска началась аґресія России на востоке Украины. 12 апреля 2014 года город взяли под контроль боевики под руководством офицера ФСБ России Игоря Гіркіна (псевдоним Стрелков). Следующие без малого три месяца Славянск находился в их руках, вплоть до 5 июля, когда бандиты оставили его и длинной колонной передислоцировались в Донецк. Почему им это позволили беспрепятственно сделать — вопрос, на который ответа не дано до сих пор.

Славянск: раны оккупации не зажившие
 

Сегодня об опасности и близость к линии соприкосновения напоминает совсем немного — руины домов, разбомбленных во время обстрелов двухлетней давности, и блок-посты на выезде из города. Зато бросается в глаза обилие украинских флагов, а также раскрашенных в сине-желтые цвета конструкций различного толка. Это чем-то напоминает Галичину конца восьмидесятых — начала девяностых. Но впечатление это обманчиво.

 

О том, как упоминается время под оккупацией, что изменили для слов’янців эти месяцы жизни в «русском мире», а также каковы настроения в городе сегодня, за два года после освобождения, мы расспросили человека, который вообще не имеет опыта подобных комментариев. «Сама не знаю, почему я не отказалась, — смеется Людмила Савчук, с которой встречаемся поздно вечером в Славянске. — Никогда в жизни не давала никаких интервью, а тут вдруг почему-то согласилась».

 

Наша собеседница — не политолог, не политик и не руководитель общественной организации, она не имеет опыта написания проектов и фандрайзинґу. Обычная женщина среднего возраста. Работает в Жэке, но каждый день с обеда и до вечера она — в Славянской городской библиотеке, в уголке читального зала. Здесь с разрешения руководства библиотеки, вместе с другими волонтерками мастерит маскировочные сетки для украинских бойцов. Людмила Николаевна здесь такой себе неформальный «бриґадир». Говорит, что как пришла сюда впервые 18 ноября 2014 года, так до сих пор и отдает этому занятию все свободное время.

 

«Как рассказать, что у наших девушек руки пухнут? Как рассказать, что мы уже не можем, что в нас терпения нет, а ребятам [на передовой] надо? — женщина, пока диктофон еще не включен и не началось «официальное» интервью. — Сами собираем деньги. У нас почти все, кто пенсию получает, по 100 гривен ежемесячно с пенсий дают. Бывает, волонтер Саша, чашки делает, дает деньги, когда просим». В течение почти часовой беседы собеседница называет еще много имен (Виталик, Лариса, Люда, Саша, Оля, Валентина Ивановна и др.) волонтеров. Поскольку эти имена ничего не скажут нашим читателям, в тексте мы их минуем, что ни в коей мере не уменьшает нашего уважения и признательности к этим людям.

Людмила Савчук: у меня В телефоне 132 песни УПА – «лента за лентою», и что угодно. Начали после войны познавать Украину
 

— С чем и в каком режиме работают волонтеры, изготавливая маскировочные сетки?

 

Сетки плетутся постоянно, с 9 утра до 18 вечера. Кто-то утром приходит, кто в 12, кто в третий, кто-то после работы в пять. Кто день-ночь работает, поэтому только в выходной приходит. Разного возраста [женщины], но преимущественно от 42 до 57 [лет]. Где-то пятнадцать из них приходят постоянно, но если надо, то плетут все — с утра до вечера.

 

Берем в Харькове обычную рыбацкую сетку. Начинали с квадрата 10 на 10 миллиметров, потом — 15 на 15, потом — 20 на 20. Сейчас у нас где-то 40 на 40 квадрат. Если увеличиваешь квадрат, то просто толстые обрезки режешь — и все заплетается. Сетки свои [по телевизору] видим.

 

— Разве можно узнать свою сетку?

 

— Можно, поверьте. Когда в 2014 — начале 2015 года не было зеленой ткани, то мы красили белую. Конечно, давали и другие цвета. И вот буквально недавно видела по телевизору — крашеная наша сетка. Видно, что наша! Год прошел, а она еще ничего так держится. Поверьте, почерк свой узнаем.

 

— Откуда материал для плетения?

 

— Сначала из дома все [ненужное] вытащили, потом по соседям ходили, по секонд-хендах. Футболки режем — зеленые, серые, черные, коричневые. Сейчас уже лучше стало. С Хмельницкой, Житомирской областей нам передают обрезки тканей, из которых шьют солдатам одежду. Мы их соединяем, режем и плетем. Сетку за день можно сделать, если нужно.

 

Мы не только сетки, но и «кикимора» плетем, трусы шьем из простыней и підодіяльників, которые не годятся [через их цвет] для сетки. «Підпопники» солдатам шили, очень много балаклав сшили… У нас девушки дома очень много шьют. Уже больше сотни «кікімор» сделали, сеток сплели больше двух сотен, трусов сшили, наверное, больше тысячи.

 

У нас есть группа в Фейсбуке «Маскировочные сети для АТО — Славные девушки». Ну, славянские девушки, то как еще мы себя должны назвать?! (Смеется). Там еще номер телефона тогда был, и фото молоденьких девушек в веночках. То нам как-то звонили даже ребята, встретиться хотели. Мы и говорим им: «Приходите в библиотеку». Приходят, а там… (Смеется). На Фейсбуке есть наш весь отчет от ноября 2014 года. За неделю сделали — написали. Сколько носков, сколько балаклав, сколько сеток.

 

Теплые вещи собирали всю прошлую зиму. Когда во всех больницах раненые лежали, то кормили тех ребят. В общем, я рада, что у нас в Славянске есть патриоты и единомышленники нашли друг друга… Жаль, что некоторые не понимают, все ждут, ждут чего-то.

 

— Да, есть люди пассивные. Но есть и откровенно антиукраински настроены. Какое, по Вашей оценке, соотношение этих групп в городе?

 

— Раньше было, я так думаю, процентов 70 против Украины, 30 процентов — за Украину. Это раньше. Сейчас, хочу думать, соотношение хотя бы 50 на 50. Но радует, что молодежь у нас в большинстве проукраинская. Таких в возрасте, как мы [среди активистов], мало. А вот молодежь — это радует. Мы к памятнику Шевченко ходим — я видела, какие стихи читает молодежь, как они читают. Я, наверное, тоже не была такой уж патриоткой, когда я те мосты красила. Для меня это был первый поступок, я тогда поняла: оказывается, у меня есть Родина!

Плетение сеток интересует и детишек
 

— Что за история с мостами?

 

— Когда въезжать из Краматорска, у нас там три моста. Вот их мы красили. Тогда только освободили Славянск. Мы приехали, здесь все изрыто, шок еще не прошел. И что делать? Кто-то говорит: давайте мосты покрасим! Сами собрали деньги, купили краску… Красим. Кто-то едет машиной, просто останавливается, выгружает нам питьевую воду, и тут же прочь едет. Ну хорошо, спасибо и за то. А однажды муж подошел: зачем красите? Я говорю: только кончилась война и мир был, весь Славянск перефарбую в желто-голубой цвет.

 

— Как здесь было три месяца под Гіркіним?

 

— (Вздыхает). Напівшок. Мы жили в районе возле СБУ, смотрю — поехала эта «Нона» стрелять. Часто видели эти провокационные выстрелы, когда [боевики] с одной стороны по Карачуну [стреляют], а с другой [они же] якобы «ответку» дают. Когда рассказывала, никто не верил. Все думали, что это наши в ответ стреляют.

 

Нам не было куда прятаться. У нас четырнадцатиэтажный дом, и в подвал мы не ходили, потому что думали: если там засыпет, то и останемся… Все сидели в коридорах, у лифта, выбирали место возле капитальной стены. И как начали спорить — половина [соседей] за ДНР: «Мы думали, что как в Крыму будет — придут, возьмут». Говорю: «А ты меня спросил?». Короче, спорили-спорили, а потом я говорю: «Стоп, давайте молиться. Потому как накроет, то всех». Потом все вмовкли и тихо сидели три с половиной часа, пока длился обстрел.

 

А некоторые люди даже ходили было на украинский блокпост, просили: розбомбіть весь город, мы готовы, лишь бы этот Гіркін пошел, чтобы все закончилось.

 

— Как бы Вы охарактеризовали самих боевиков, их поведение?

 

— Я в город почти никуда не ходила. Муж мой брал велосипед и ездил. Видел все те попадания. У меня с ними [боевиками] было столкновение один раз. Когда мы уже стали выезжать, прибежал один автоматчик и говорит: «Не езжайте, иначе [украинцы] сотрут город». А я говорю: «А для чего со мной стирать город? Пусть с тобой стирают!» Ну, он побрязкав [автоматом], а мог бы запросто застрелить — конечно, страшок такой был… У моего сына была схватка. У меня муж из Хмельницкой области. Я всегда говорила: когда на блокпосту останавливают, не показывай первую страницу паспорта. Пришел момент одного раз таки, и ему: «А, «Правый сектор», бандеровец. К стенке!». А он говорит: «Я 35 лет в Славянске прожил, вы что?» Ну, потом подошел их старший, казак что ли, — отпустили. А если бы сидели чеченцы или какие-то наркоманы…

 

Я знаю многих людей, которые остались без мебели — [боевики] все вывезли. В тех домах, где СБУ, сказали просто людям: даем полчаса, выходите. Заселялись туда. А вот когда уже мы ходили мосты красить, видели вырытые траншеи, и там — красивые диваны, мебель. Это все притащили туда и устроили себе лежбища. Хамло! Или они ничего никогда не имели? Ну, хорошо, жили в чужих квартирах, но [после них] ничего в квартирах не осталось.

 

— В 2014 году город зустрічалоло 9 Мая под властью боевиков. Можете вспомнить, как все происходило?

 

— Я на площадь не ходила. Как они пришли, ни разу там не была. Только на рынок, и тогда — домой, тихо затворялся, и все. Мы посудой занимались, я вазочки раскрашивала. Просто тупо сидела и раскрашивала. Полотенец вышила штуки четыре [за время], чтобы хоть как-то отвлечься.

 

У них там постоянно вече проходило. Девятого мая эти байкеры, «волки» [«Ночные волки»] у нас были — проехались, свистели, шумели, гудели. Вот я помню, видела из окна. Фото в Интернете видела. А сама на площадь не ходила ни разу. Ни желания не было, ни вообще. Потому что не сдержалась бы, наверное. Никого не хотела ни видеть, ни слышать.

 

Мы [семьей] в июне поехали к родственникам в Харьковскую область, потому что физически здесь уже не могли быть, я сошла бы с ума. Меньше месяца мы там провели. Я даже сейчас, если где-то какой-то стук, хоть и не падаю, но все равно чувствую страх, что начнется стрельба. Невозможно избавиться от того ощущения, что сейчас что-то прилетит. Нас всех тут надо лечить. Поэтому когда мы были у родственников, как-то ветром закрыло железные двери открытого гаража — мы все попадали на пол. Надо было видеть лица наших родственников…

 

— С другой стороны, я читал чье-то интервью, в котором говорилось, что когда Гіркін покинул город, жители Славянска так боялись украинских «фашистов» и репрессий, что наших военных никто не встречал. Это правда?

 

— Боялись. Кто-то думал: а если все такие, как Саша Белый? Я помню, звонит мне знакомая: «Ой, что будет?! Зайдет украинская армия — все отберет, грабить будут». Я говорю: «Что у тебя в квартире брать? Вот у меня компьютер старый, телевизор старый. Ну, нечего брать!»

Ужасы оккупации
 

— Встречали между боевиками своих знакомых?

 

— Да. Ну и что? И все… (долго молчит). С одним так интересно было. Я даже не ожидала [встретить], он поздоровался — радостный, веселый — и пошел себе дальше. Все. И ничего.

 

— Он был в форме, с автоматом?

 

— Тогда — да. Сейчас — нет. (Многозначительно молчит).

 

— Для него, значит, это прошло без последствий.

 

— Угу. Много кто знает, и я, конечно, точно знаю, кто воевал.

 

— Теоретически Вы могли бы написать об этом заявление в СБУ.

 

— Теоретически… Нужны же, наверное, еще какие-то свидетели. А если все откажутся? Я скажу: я тебя видела; а он ответит: а я тебя не видел. И что? Это же просто смешно, понимаете?

 

Вот позвонила я другу: «Ты же говорила, что он с оружием был…» — «Я не видела».

 

Много ребят вернулись [боевиков] — молчат. Про друга вообще не знаем, где он и что. Сначала он автомобили им ремонтировал, потом говорил, что его не отпускают. А когда все произошло, уехал вместе с ними — и ничего не знаем о нем. Дом его уже разграбили. За ним поехала жена, за ними поехал шестнадцатилетний сын, и ничего о них не знаем, живы или нет.

 

— В общем, много еще в городе людей, которые считают Гіркіна героем?

 

— Да.

 

— Как они ведут себя?

 

— Сначала боялись, молчали, а потом поняли, что все это безнаказанно. И уже не боятся, рот разевают: «Наши придут, наши покажут». Я говорю им: «Наши пришли!».

 

— То есть Вы лично знаете таких людей?

 

— Да, я знаю, и многие знают. Каждый день их встречаем. Недовольны. Солдат [украинских] когда видят, в спину могут что-то сказать. И соседи наши такие — шипят и шипят. Это есть. (Вздыхает). Церковь тоже такие проповеди, бывает, делает, что… (Вздыхает). Знаете, я иногда думаю, что в Славянске мало досталось. Потому что это продолжалось только три месяца, и в теплую пору, а не зимой. Поэтому они не успели почувствовать настоящей беды.

 

— Однако в Славянске бросается в глаза концентрация украинской символики. Ее здесь больше, чем в обычном украинском городе.

 

— Это с 2014 года [началось], дело рук активистов. Молодежь столбы раскрашивала, многие раскрашивал остановки. А на День независимости [2014 года] я впервые несла украинский флаг к памятнику Шевченко. Много нас несло — большой флаг. Уже мосты были раскрашены, скамейки на площади. В Иловайске как раз тогда шли бои. Много молодежи среди нас было. А 1 января, уже этого года, на день рождения Бандеры несли факелы — тоже впервые.

 

Я начала читать много литературы про УПА, биографии. У меня в телефоне 132 песни УПА — «лента за лентою», и что угодно, уже все девушки их знают. (Смеется). Словом, начали после войны познавать Украину.

Славянские сетки на фронте
 

— Однако, у вас в горсовете большинство имеет Оппозиционный блок, мэр города — от Опоблоку. Как такая активная проукраинская громада это допустила?

 

— А потому что голосовать не пошли люди. Совсем не пошли.

 

— Почему?

 

— Наверное, до сих пор осталась уныние. По мне видно, что я люблю Родину, но даже я не верила, что кто-то [из проукраинских сил] пройдет. Из тех, кто пришел на выборы, половина были пожилые люди, им нет смысла что-то доказывать.

Когда мы ездили к Жебривского [глава Донецкой областной военно-гражданской администрации], у нас с ним возник конфликт. «Вы же выбрали эту власть», — говорит нам. Мы выбрали (возмущенно)!.. А что вы сделали, чтобы ее не выбрать? Два года!

Вот вы говорите — символика [по городу присутствует]. А кто ее делает? Простые люди, которые добровольно собирают деньги — тех 200-300 гривен — и покупают краску, шьют флаги.

 

— Да и экономическая ситуация, видимо, не способствовала…

 

— Это просто ужас! Может, эти 50% поверили бы, что они не оставлены на произвол судьбы, а правительство что-то для нас делает. А то же обречены на выживание. У меня муж — инвалид третьей группы, пенсия — тысяча двадцать гривен. А мне на лекарства полторы тысячи гривен идет. И так у всех. Хорошо, хоть субсидия есть.

 

С другой стороны… Вот когда «Сечь» [батальон] шла в декабре 2014 года, военные говорили: «Эту войну мы преодолеем. А как преодолеть взяточничество, коррупцию?».

 

— Есть Славянск украинским городом? Потому, может, это просто город в Украине?

 

— Есть! Есть и будет! Славянск — это Украина. Сейчас, может, наполовину, но он все равно будет украинским.

 

Иду по улице, а навстречу — одна знакомая из «тех». Я сначала стушевалась, хотела перейти на другую сторону дороги, чтобы не встречаться. А потом подумала: «Стоп, это же мой город!» Встрепенулась, приподняла голову — и пошла ей навстречу.

 

— А кем являются люди из той второй половины, в каком они времени?

 

— В СССР. Честно, наверное еще там. Помню, когда хотели памятник Ленину сносить, мы даже такое видели: едет на велосипеде один из тех, которые еще в СССР, остановился, перекрестился на Ленина — и поехал дальше. Ну, где он находится?

 

— Вы помните, как Ленина сносили?

 

— Конечно. В пять утра [3 июня 2015 года] позвонили мне: «Ленина сносят». И мы все рванули туда, смотрели, как его грузили. А снесли — и ничего, все нормально. Еще, помню, на день рождения Ленина вышла одна с пионерским галстуком, человек пять–шесть собрались, покричали — и разошлись. А сейчас вряд ли кто-то выйдет, вспомнит. Он сейчас, где у нас на АТП мусора. Там и лежит лицом вниз.

 

Беседовал Иван ГАЙВАНОВИЧ

 

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*