Смакование Шульцом

Общество

Самое интересное из инаугурационной лекции Юрия Винничука на начало VII Международного фестиваля Бруно Шульца в Дрогобыче записала специально для «Z» Юлия Кушнир.

Фестиваль длится до 10 июня, полную программу можно увидеть по ссылке.

 

 

Я очень хорошо помню тот день в середине августа 1968 года, когда советские танки ехали на Чехословакию через Ивано-Франковск, где я родился и жил тогда. Они ехали через весь город с ужасным грохотом и с открытыми люками, из которых выглядывали солдаты. Люди толпились на тротуарах, онемели от ужаса. Однако то тут, то там раздавались аплодисменты. Несколько пенсионеров пытались приветствовать эти танки, и что-то даже кричали, но слова их тонули в грохоте. Август 1968 года стал не только концом Пражской весны, но и началом конца оттепели в Украине. И хотя в Украине царила цензура, но на книги и журналы, изданные в странах социалистического лагеря, она не распространялась. Очевидно, чекисты не были полиглотами. Поэтому благодаря польским журналам, я и другие литераторы, которые на то время уже не могли публиковаться, имели возможность ознакомиться с современной литературой Запада. Во львовской книжном магазине «Дружба» регулярно появлялись издательские новинки. Таким образом, я научился читать на всех славянских языках – потому что это было мое окно в Европу.

 

Бруно Шульц жил в пригороде Дрогобыча. Я в пригороде Станиславова, а потом – Львов. И жилось нам одинаково хорошо. Ибо пригород наши не отличались практически ничем. Тихий время программы, тихая августовская жара, популоднева розмореність воскресенье, запущенные одичавшие сады, заросли бузины, благоухающая зелень огородов, запах дыма, топливного ботвы, все это, что так скурпулезно описал Шульц, – и подкарауливало меня. А сейчас навевает чувство ностальгии и сладкой грусти. Поэтому-то, купив его книгу в начале 70-х годов в книжном магазине «Дружба», где продавали книги из стран социалистического лагеря, я просто-таки захлебнулся тем удивительным миром, который он так вкусно описал. Да нет, не описал, а выткал каким-то чародійними нитками. Потому что это был и мой мир, моя Атлантида. Но я не имел сил прочитать за один раз больше, как один рассказ. А часто хватало одной, двух страниц, чтобы меня неожиданно настигло безудержное желание писать самому. И то писать не только так, как Шульц, но и о том, о чем писал Шульц. И хотя его рассказы были очень мелодичные, но они засасывали меня своей образностью и метафоричністю. Я бросал чтения и начинал писать. Думаю, это была очень хорошая школа для выработки собственного стиля. Художники так же учатся – копируют чужие картины. А вместе с тем Шульц усиленно ставил какие-то незаметные пуговицы в моем сознании – и в моем воображении сразу всплывали забытые картины детства. Видимо, на каждом из галицких пригородов можно встретить весельчака Едя, который бреется при открытом окне, напевая какие-то странные арии из известных только ему опер. И меня в полдень в субботу мама брала за руку и вела навестить тетку, муж которой был портным. И в доме у них стоял манекен, который описал Шульц. Тета и дядя, обнаружив у себя избыток сахара, враз перестали потреблять сладкое печенье. И тета, уже не имея для кого выпекать свои роскошные пироги и перекладанци, пекла для нас. Вот это и была причина нашего субботнего визита.

 

Читая Шульца, я вдруг всех их вспомнил – все их голоса и привычки; и всех их стряхнул в своей ранней повести «Королевич-личина», написанной под явным влиянием Шульца, которого у нас еще никто не знал. Позже я уже не пытался подражать Шульца, но он до сих пор остался для меня безотказным зарядным устройством – прочитанные его произведения высасывают из обыденности и погружают в поток воспоминаний и образов. Не только зрительных, но и вкусовых, обонятельных и слуховых. Я учился впитывать мир в Шульца, и за это я ему очень благодарен. Даже работая над своим последним романом «Танго смерти», чтобы создать себе соответствующее настроение, я брал в руки Шульца и просматривал знакомые страницы. Я читал очень много книг на польском языке, даже больше, чем на русском. Польский язык никогда не выглядела агрессивной и резкой, которой выдавались мне российская. Речь Шульца убаюкивала. Хотелось не читать ее, а нежиться в ней. Поэтому я с некоторой ранимостью относился к первых переводов Шульца на украинском. Сразу хватался за оригинал, сверял несколько страниц и с самодовольством вылавливал переводческие бздуры. Сам я никогда не брался за перевод Шульца. Мне казалось, что когда я его перевода, то уничтожу тот невидимый мостик, который соединяет нас, на котором встречаются воспоминания нашего детства. Кроме того, было убеждение, что перевести Шульца идеально так же невозможно, как и любого великого поэта. Трудно испортить переводом Анатоля Франса, Генриха Сєнкевича, но испортить Шульца – можно. И таки партачили. Вплоть до последнего перевода Юрия Андруховича, который успешно выбрался из всех ловушек. Читать Шульца нельзя так, как любого другого выдающегося прозаика, его можно читать только как Пруста или Джойса – смакуя, с перерывами. Никогда среди людей, даже в присутствии членов семьи – только наедине, в сакральной тишине. Наедине с Бруно. И неважно, что за окном – снег или дождь, жара или туман. Шульц все равно выхватит вас из вашего отеля или гамака и заберет с собой на дрогобычское пригород. И вы уже будете его глазами и ушами впитывать окружающий мир, как впитываю я уже четвертый десяток. Впитываю маленьким парнем, как мороженое в детстве, что катуляє метафорами на языке, чувствую их вкус на небе, пытаюсь задержать его подольше.

 

 

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*