Степные мистерии

Общество

 

Ростислав Мельников. Апокрифы степи (поэзии 1992-2012 гг.). ‒ ВСЛ, Львов : 2016. ‒ 144 с.

 

В глубокой бездонной степной ночи

мы слышали свои шаги и эхо слов.

«Дрожь земли», Левон Хечоян

 

 

Книга Ростислава Мельниківа «Апокрифы степи» своим появлением обозначила двадцать лет творческой работы автора. На это издание можно смотреть с перспективы отчета поэта в первую очередь перед собой, а уже потом ‒ перед читателем. В этом случае Издательство Старого Льва показало тенденцию к выравниванию мужского крылья авторов, так как были основания думать, исходя из издательской политики ВСЛ, что украинская культура вполне фемінізується (за исключением нескольких сильных поэтов – например, Сергея Осоки). Сильные модуляции голоса, глубокая образно-чувственная морфология поэзии последнего дают основания для веры в то, что поэтические книги в современном каскаде новинок могут быть не только «однодневками», придавленими временем и килограммами других книг. Эту традицию продолжительности поэтического голоса продолжил Ростислав Мельников, книга которого уже стала заметным явлением, ведь выносит на себе тексты прошлых лет перед глазами нынешнего читателя, дает им вторую долгую жизнь. Книги и память о них как о пережитой в акте чтения интеллектуально-чувственную приключение могут существовать в двух плоскостях, и жизнь их будет отличаться. Об одно такое справедливо говорит Елена Галета в своей монографии «От антологии к онтологии»: «Однако ХХІ века поставило перед читателями новые вызовы не только экстенсивного, а просто-таки скоростного чтения: жизнь книги сегодня, условно говоря, заметно укорачивается. Даже не потому, что на смену ей приходит электронный носитель, ‒ подобные вызовы библиотеки переживают от 1960-х годов, названных «большим книжным побоищем» … Долговечности книги как средства актуального чтения грозит смена читательской практики ‒ не «списывание архивов», а собственно «списывание в архив всего, что появилось больше года назад (при самом оптимистичном подходе)». Исследователь точно определяет критерий социально-бытового существования книги, которой в этом пространстве невозможно выдержать стремительной конкуренции. Но есть еще другая сторона жизни, где тексты переживаются значительно глубже, оставляя внутреннее ощущение басаманів, или же цветущей радости, что ни в коей мере не имеет отношения к экстенсивного чтения. И если автор пишет с таким энергетическим вольтажом, который оставляет следы в интеллектуально-чувственном жизни читателя, то книга эта не «списывается в архив», не становится объектом «скоростного чтения», она существует вне этими механизмами современной социальной жизни.

 

Сразу бросается в глаза, что поэзия Ростислава Мельниківа стоит особняком от тематически-стилевого набора тем в литературном процессе. В этих текстах сложно найти общие зоны с общим руслом нашей теперешней литературы. И это говорит о уникальный тип образного мышления поэта. В чем эта уникальность?

 

Книга начинается стихотворением «промелькнет пилигрим», в котором очерчены общую настроєвість лирического героя, который в речи своей ищет возможности показать читателю диковинки степи: «прогоркнет на донышке ⁄ тишина звонка ⁄ осень розкреслить ⁄ на карте города ⁄ и за окном ⁄ промелькнет пилигрим ⁄ скажет гадалка ⁄ кто ⁄ станет ⁄ ним». Ритмико-интонационная звучание этой поэзии похоже на детскую считалку, но в ней присутствует аллюзия к верованиям, к мифологии, которая собственно и формирует воображение автора, вводит в поэзию элемент сакрального, через которое читатель настраивает свой слух на более глубокие уровни поэзии. Это считалка ребенка с широко открытыми глазами, открытыми чувствами, которыми она познает этот мир. Собственно это познание через чувствительную метафору является хорошим признаком книги «Апокрифы степи», где автор проторюе свою собственную тропу поиска.

 

Апокрифы как множественная правда, своими сюжетными картинами словно вылепливает жизнь вне каноном, вне очертами, границами посвященного. И в тех смыслах духовное вступает рельефных форм. В этом случае степ как мистическая несходима территория существования незвіданості, которую поэт стремится назвать и тем самым поставить перед глазами читателя во всем розмаї форм. Ростислав Мельников в простор степи, словно в пространство романа, вписывает свои частные переживания, которые множественными лирическими сюжетами пишут историю его степи, его поисковых странствий. В конце концов, поэт выходит и за степные рамки, очерчивая интимные переживания жителей города: «сядь ⁄ посиди ⁄ круг меня ⁄ и просто помолчи ⁄ что может быть лучше молчанку ⁄ за молчанку с тобой ⁄ девочка с ясными глазами ⁄ веришь ⁄ с тобой можно молчать обо всем на свете ⁄ конце концов, с тобой можно классно молчать обо всем на свете ⁄ так почему именно с тобой ⁄ особенно ⁄ такого вечера ⁄ такого тихого вечера ⁄ такого тихого теплого вечера ⁄ такого тихого текущего теплого вечера ⁄ солнце ⁄ этот старый кент ⁄ удивление нежно исписывает лучами ⁄ спальные районы нашего города ⁄ нашего на двух города…».

 

Кроме интимного переживания определенного момента, в которой лирический герой боится словом спугнуть тишину, здесь есть также определенное маркировка пространства как частного, с большей силой інтимізує стихотворение. Это выражение, которым назван здесь солнце ‒ «старый кент» чинит чувственную сторону этой поэзии так, как это можно увидеть в поэзии Аттили Могильного «Вероника», где киевский поэт в аналогично интимном стихе употребляет выражение «Мадонно пригородных кварталов», приближая тем самым Мадонну к себе, к той события, что переживают герои. Первый импульс приватизации божественного можно увидеть в картинах Леонардо, в эпоху Возрождения ‒ «Мадонна Литта», где итальянский художник создает Мадонну в телесно-чувственном образе, образе земной Матери, сокращая дистанцию между божественным и человеком. В стихотворении Мельниківа можно видеть результат этой работы эпох, в которых авторы хотели сакральное вводить в формы чувственности.

 

Поэзии Ростислава Мельниківа не чуждо погружение в мир мифологии. Тезис, что вся литература стоит на обломках мифа, как раз подтверждают тексты этого поэта. Автор пытается рассыпать определенные коды значений, которые возможно открыть, лишь имея те знания, что и он. Кое-где это интеллектуализирует поэзию, требует от читателя определенной подготовки. В этом моменте стихи Мельниківа кажутся несколько похожими на тексты Ирины Старовойт («Гронингенский рукопись»), аналогично, без призывов, тихо, но втягивает читателя на свое поле, в свою игру, разбрасывая по тропе, словно в сказке, крошки хлеба, по которым он движется поэтическим путем познания. Эта тенденция интеллектуализации поэзии, выставления определенной планки для читателя, является хорошим катализатором повышения читательского уровня, потому что здесь стихи сориентированы на волевое читательское погружение в текст, а не на охлократичний тип сознания, где инстинкт и подсознательное становятся главными двигателями лирического сюжета. Из книги «Апокрифы степи»: «Схима плачет за нами ⁄ и ⁄ копьями ⁄ небес ⁄ не подпереть ⁄⁄ Увіходим медленно ⁄ в ⁄ царство рыбины ⁄ и ⁄ Каждый ‒ еще ⁄ один ⁄ юный ⁄⁄ Один, кто жажду утоляет ⁄ в обмен ⁄ в ⁄ глаз». В этом случае работает сюжет про Одина, бога скандинаво-германской мифологии, который в обмен на то, чтобы выпить глоток мудрости, отдал свой глаз. Как видим, тематика и настроєвість стихов здесь достаточно разнополярная, если выше приведенную суровую поэзию сравнить с этой грустно-лирической рефлексией: «вечер на прикосновение ⁄ как воспоминание на двоих: ⁄ и тоскливо ⁄ за углом ⁄ звенит трамвай». Извините за субъективность, но мне в этих строках отчетливо представляется тихим августовским вечером Львов, улица Подвальная, когда трамвай из-за угла поворачивает к остановке.

 

Минорная настроєвість поэзии Ростислава Мельниківа корреспондирует, как представляется, еще с духом эпохи, в которой поэт представал именно как поэт. Речь идет о 90-е годы прошлого века, отличавшихся своей депрессивностью, но заодно и очень активным интеллектуальным поиском. И этот образок-миг отчетливо репрезентирует состояние поэта в те времена: «в схлипних мотивам под названием «Осень» ⁄ в розхляпистих звуках горна и гонга ⁄ на перекрестках дороги домой ⁄ лежали тайные влюбленные площади ⁄ лежали тайные линии улиц ⁄ в каплях полосатых ультрамарина ⁄ такая таинственная одинокая страна ⁄ в сотнях пестрых воздушных шариков ⁄⁄ мы шли и начинался утренник осенний ⁄ такие листопадные аристократы ⁄ забытые всеми или просто проклятые ⁄ в тайной стране своего безумия». Этот стих фиксирует важную признак интеллектуалов 90-х г.г ‒ их отверженность, достоинство в тогдашнем социальном пространстве. По временной перспективы можно видеть, что они были, как зерно брошенное в необработанную землю, которое, несмотря на твердый грунт все же волновалось, непокоїлось и наконец проросло – хотя бы уже этими стихами. Следующее произведение углубит эту интерпретацию: «Нас ⁄ только горсть ⁄ сквозь ⁄ пальцы ⁄ шланга ⁄ тишина ⁄⁄ время ⁄ перемелено ⁄ время ⁄ перемолено ⁄ нам ⁄ не возвращаться ⁄ домой донами ⁄ русла ⁄ изменились: ⁄ пути на ладони». Пути как на ладони папиллярные линии, символизирующие жизненную судьбу меняются ‒ время и молитва здесь формирует образ лирического героя. Есть в этой книжке и детское (читай здесь ‒ мифологическое) представление о мире, где глазами ребенка предстает Великий Конструктор Вселенной: «Маленькая Весна ⁄ подари мне ⁄ ДЕРЕВО ⁄ я на него ⁄ по-оси ⁄ ось ⁄ моей земле ⁄ ну а рядом ⁄ поставлю ⁄ аквариум неба ⁄ с отпечатками ⁄ рыбок ⁄ утренних ⁄ снов ⁄ и когда ⁄ ты разврат косы ‒ ⁄ космос ⁄ пусть поглотит эта вселенная ⁄ меня ⁄ чтобы светились чешуей солнца ⁄глаза ⁄ оси ⁄ наших ⁄ вечнозеленых ⁄ земель».

 

Отдельно также следует сказать про визуальную сторону части стихов Ростислава Мельниківа, которая, кроме неожиданности, репрезентирует смысловую линию, как вот в стихотворении «Элегия Любви», где слова распадаются на фонемы-строки и тем самым образуют схематический образ объекта, который возникает в стихотворении. Схема стиха здесь является довеском к самому акту высказывания ‒ например, в стихотворении о «ящерицу весны».

 

Я помню, что в детстве, когда нас со школы возили смотреть цирковые представления, я никак не мог понять, почему люди аплодируют медведям на велосипеде. Мне они как-то интуитивно казались такими несчастными, затюканими. Позже, когда я имел право выбирать ‒ я никогда не посещал цирк: «медведь должен быть царем среди деревьев, а не стоять «смирно» за кусок сахара» ‒ думал я. А вот оказывается, что я не один такой, кто в цирке любил больше сладкую вату, чем сами спектакли: «Когда я увижу тебя ⁄ в зверинце ⁄ который цыгане ⁄ на ярмарку привезут ⁄⁄ старая клетка ⁄ ослепит ржавчиной ⁄ удивление глаз… ⁄ а еще же маленьким ⁄ ты знал песенку ⁄ о ⁄ шаловливое лисенок ⁄ что ⁄ как-то пошло на охоту ⁄ и больше его ⁄ никто и никогда не видел…». Здесь есть интересный принцип построения произведения, в котором говорящий поровну распределяет акценты на обе стороны клетки ‒ ржавчиной ослепленный удивление может быть как у того, кто наблюдает за лисом, почувствовав несвободу клетки как таковой, так и у самого лиса, который еще маленьким шаловливым лисенятком удрал из дома, желая познать этот мир, очертя голову от удивления увиденного, и именно он, еще маленький, мог слышать от родителей сказку о шаловливое лисенок. Вот это возможно возведение признаков двух субъектов в один значительно ліризує повествование, обращение поэта «ты» может означать здесь как обращение к лирическому герою, так и к лису, и это очень интересный поэтический ход.

 

Поэт не чуждается также и социальной темы обреченности нашей земли, которая, к большому сожалению, актуальна и сегодня, речь идет о стихотворении «made in Ukraine», в котором автор беспощадно маркирует свою страну как «Большую Фабрику Эмигрантов». Все то хорошо, что викохано в Украине, существует за ее пределами.

 

Отдельно хочется сказать о красоте этой книги ‒ «Поэму О Наш Степ», которая является своеобразным текстом-знаком качества Ростислава Мельниківа. Это произведение закроєно интересным способом, где существует словно поэма в поэме. Автор, сочиняя, играет непосредственно аккордами собственной психологии творчества, розпросторюючи перед читателем внутренние побуждения своего письма. И эта погруженность в себя дает возможность почувствовать передлінію поэзии, источник, из которого она берет начало. По факту ‒ это лишь замысел поэмы, но уже здесь она, начавшись, и состоялась. Есть такое растение, на востоке ее называют «бабка», растет в степи, если август дождливый, она достигает по грудь. Ее верхушка цветет фиолетово-синим цветом, который немного напоминает цвет красивого цветка клематис, он съедобный, сочно-сладкий, надо лишь очистить кожуру. И когда ребенок, наевшись этих «бабок», ты ложишься на землю и смотришь в небо… С этого и начинается поэзия, которую крайне трудно омовити, можно лишь говорить о возможности ее написания, ибо, как говорит здесь поэт: «иногда кажется, ⁄ что он существует только в моей, ⁄ а твоей ⁄ воображении». Вот несколько строк: «я ⁄ напишу ⁄ поэму о Степ ⁄⁄ о ⁄ наш степ ⁄ о ⁄ тихий дум ⁄ вечерний пруг ⁄ и густой пах ⁄ нашей степи… ⁄ мне кажется, что ты должен этим проникнуться ⁄ и мне исполниться уважения к моего мужественного ⁄ поверь, таки мужественного ⁄ и надхненного замысла ⁄ поэмы о Степ ⁄ ведь ⁄ …». А дальше в книге еще о этот удивительный густой запах разогретых шпал. И все это где-то оттуда, из природы поэзии.

 

Следует сказать также, что автор очень чувствителен к языковой стихии, умеет ловить и скрещивать в строках смысловые импульсы, даря новые значения. Но заодно случаются моменты, где поэт неудачно использует свой потенциал. Поэзия говорит через символ, предметный знак, что является посредником между говорящим и смыслом, ей чужды абстрактные существительные, которые прямо указывают на понятия, в таком случае занижается значение символа, зато встречаем здесь «сплошная отесаність камня» (114) [курсив ‒ Бы.П.]. В плане неудачной метафоры можно процитировать строфу «Я напишу тебе письмо ⁄ где ты ‒ роса ⁄ и я ‒ роса ⁄ серебристые глаза на траве ⁄ в ожидании соловьев» (108). Скажу честно ‒ «глаза на траве» отдают катастрофой, как и «взрыв твоих глаз ⁄ в зоне моего сердца» (106). В поэзии «город на дождь», так хорошо смоделированной, просто шпортаєшся за «месячные» и удивляешься ‒ для чего такой сильный стих, выполненный в серьезном тоне, разбавлять этой лексемой? И кажется, что это могло возникнуть еще в начале поэтического пути Ростислава Мельниківа, который удельной частью своих текстов убедительно показал, что он является особая цельная поэтическая фигура в нашем литературном континууме.

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*