Выйти из шкафа

Общество

 

Марыся Никитюк. Бездна. Львів: Видавництво Анетти Антоненко, 2016. 280 с.

 

 

«Вы, бляди, срєді людей живьотє!». А если «бляди» не услышат, то можно поднять эту важную информацию грохотом молотка по батареям. Герои Марыси Никитюк используют любые методы, чтобы их послание услышали и усвоили. Они же на то и люди… А вот насчет этой человечности-среди-блядєй есть, по правде, куча проблемных вопросов.

 

Сборник малой прозы Никитюк «Бездна» составляют десять рассказов; девять рассказов и пьеса; семь рассказов, две повести и пьеса… в конце концов, какая разница? Никакой. Поскольку они предстают как текст, который до кучи склеить может и тяжеловато, но определяющие здесь отнюдь не жанровые конвенции. Сама автор предпочитает обозначать эту прозу как смесь трэша, потока сознания и магического реализма. Для этого есть специальное слово: гиперреализм. Каждый из ее текстов, как и сборник в целом, приближается к реальности вплотную – настолько, что любые реальные вещи (чтобы это не было) размываются до неузнаваемости. Слишком-реалистичное иначе как абсурдным быть не может. Попытка воссоздать нашу жизнь таким, как оно есть, естественно приводит Никитюк до «потери реальности», и на первый план ее прозы выходят ужасные детали… Так, из четырех известных букв слово «вечность» не составишь.

 

Упор сейчас на «детали». «Стомегатонний оргазм», который переживает в родах юная женщина, и он совпадает по времени с созданием новой вселенной – такой себе идеальное начало в момент идеального окончания. Сожрать представителей власти на праздник урожая и потребовать новых за год – естественный круговорот политикума. Человек, переживая тяжелый разрыв, им же инициированный, превратился в бобра – пруди себе плотину от реальных проблем, пока сил хватит. Активист, оппозиционер, бекрутівець бухают на ее кухне, спрятавшись от революции, она тем временем промывает загноєні глаза бомжу – неплохо было бы всем тем, наконец, учиться видеть и перестать быть бездомными. Умерла девочка становится мальчиком на Мысе Доброй Надежды, она теперь является проводником умерших – пока не вспомнит свою смерть и не простит убийцам: память и надежда занимают в человеке ту самую полость, и к сосуществованию вряд ли предоставляются…

 

С отчужденной от художественного мира детали складываются причудливые метафоры, и как-то так, наперерез, они и создают в прозе Никитюк тот избыток гиперреалізму. Все здесь, в «Бездне» работает по одному рецепту: есть набор визуальных преимущественно мотивов/деталей; потом они становятся определенным навязчивым повтором, уже почти лишенным смысла; впоследствии вокруг него выстраивается история, которая пишется исключительно для того, чтобы был повод те детали использовать; затем деталь становится метафорой.

 

И на этом скользком пути часто заносит. Никитюк, кажется, так сильно хочет, чтобы ее метафоры отчитали в единственно правильный способ, так четко рисует карту их смыслов – и идти этим маршрутом становится малоинтересно. Если автор хотела себе читателя, который оказывает сопротивление – она его получила. Если хотела видеть тех, кто принюхивается к кукурузному полю в попытке почувствовать «сладкие и липки» верхние нотки «спермы и карамели» – пусть будет осторожнее с желаниями… кстати, это и есть основное послание ее прозы: думай, к чему стремишься.

 

Эти метафоры, между прочим, служат и своеобразными фильтрами, которые мешают нам в «Бездне» видеть картинку такой как она есть, а подсовывают взамен странное, фантасмагорическое, мистическое (как хотите еще это обізвіть). А знаете, что я скажу? Прозу Никитюк лучше читать буквально – как отпечаток реального. Именно так: какая-то заурядная Врадиевка вошла во вкус и теперь ежегодно съедает своих обнаглевших ментов, почему бы и нет? Навязчивый образ, который составляет в Никитюк ту метафорическое арабеску (иногда власть, иногда нет), обозначает точку некоего семантического сдвига. Вот там и стоит поискать настоящих историй.

 

«Маша и шкаф». Однажды вечером к малой Маши обращается платьице: рассказывает о странное божество-чудовище за окном, учит интересных игр. Платьице становится лучшей подружкой девочки. Оно, и набит синтепоном мишка Ваня, который обнимает ребенка, пока та спит или плачет. Где-то там рядом родители: ругают, когда Маша в школе покусала одноклассницу, которая не захотела делиться куклой – своих кукол имела не имеет. Волшебный лес Кристофера Робина, не иначе – только финал не такой нежный. Маша в истерике кусает Ваню, прогоняет платьице, взрослеет, берет за любовника женатого мужчину, прячется по чужим шкафам (хобби такое нашлось), где однажды встречает дочь любовника, которая так же дружит с платьями.

 

Девочка с мишкой – давно уже эту историю «перевернули», чтобы стало ясно: Маша – еще тот эмоциональный террорист. В Никитюк сюжет дошел достойного финала: Маша того медведя раздирает на куски и сжирает (пытается по крайней мере). И малая, которая прячется в шкафу в конце рассказа, хранится уже от взрослой Маши: любовница «в шкафу» является причиной того, что разрушает ее семью. Насколько одиноким должен быть ребенок, чтобы общаться с одеждой? А вот что Машу в свое время загнало в шкаф?

 

От Машиных родителей происходит сплошная агрессивная невнимание. Мать выкручивает лампочки из ночника в детской и отодвигает занавески, чтобы месяц светил в глаза ребенку и мешал ей спать. Какие такие буквально озвученные неубедительны детские ужасы, где матери способно подчиниться даже лунный свет. Важен другой момент: первая, кто заговорил к Маше из шкафа, платье матери, точнее – рукав маминой платья. Девчонка панически испугалась. Рукав – рука – удар… Ребенка бьют. Перед нами тисненая история семейного насилия, и до сих пор живет во взрослой Маши: «И она, размышляя о том, что с ними не так, заподозрила – что-то не так с ней самой».

 

«Сад на крови». Вредная привычка сформировалась еще с детства: «Сгрызли все руки. Начала с пальцев, ногтей – и нет. Печатаю самыми опецьками, а столько было крови, я вам скажу, столько крови». Но сейчас на месте чурбаном прорастают зеленые листья и крошечные побеги; если за ними правильно ухаживать – будут «руки-стебли или руки-сорняки».

 

На дерево превращается Дафна, спасаясь от изнасилования. Деревом становится Мирра, которая принудила к сексу собственного отца. Сад Гесперид, который украсили ивы и липы, что на них обернулись сестры, похищенные и изнасилованные разбойниками. Но здесь на самом деле есть ближе к прозе Никитюк случай «одеревлення». Лавиния из Шекспировского «Тита Андроника». Девушку изнасиловали, а чтобы она не выдавала воров, урезали язык и руки, а обрубки «украсили» ветвями. Общий местоимение становится все очевиднее – сексуальное насилие, что его не было возможности избежать.

 

Даже больше: это пагубная фантазия о сексуальном насилии, которое приносит наслаждение, и расплата за нее. Изгрызенные пальцы, которые прорастают нежными побегами, чтобы стать наконец садом. Кажется, это не буквальная история изнасилования, как история женского сексуального наслаждения, которая возникает в недопустимых обстоятельствах. Эта короткая образка – настоящий гимн нарциссизма: желание Другого здесь полностью перемещен в собственное эго рассказчицы – и пусть цветут все сады на месте відтятих рук… Другой любви, кроме некоего нарциссического наркоза, в прозе Никитюк и не бывает. Нарциссический наркоз, о чем я? Вот в частности такое: «Будь здесь, споры себе жабры, дыши на полные открытые вены, начинай же в конце концов страдать!». Ок, как скажете.

 

А вот в «Биси» с пораженным экземой рук кого-то, кто назван здесь обманчиво «ты» (вместо очевидного «я»), торчит обломано ветви. Стигмата сверхчеловека – то, что оставил по себе единое преступление, совершенное из большой любви (распните его!). Итак, проросшие деревьями руки в прозе Никитюк – это все же о любви?.. Кстати, еще в одном рассказе: Магда просыпается рядом с незнакомцем. Когда проходит паника и ужас, она решает занять его, чтобы было по крайней мере красиво, как в глянце – «утро, ради которого стоит просыпаться». Он же ей руку отлежал, рука відсохла, на ней появились что-то типа почек или молодых веточек, теперь это уже не рука, а ветка-ублюдок карликовой яблони». Навязчивый образ рук-ветвей: что сделали те руки, которые себе хочется отрезать?..

 

Как я уже начала с того сурового пробуждения в «В поисках элементарной любви», то этим рассказом о любви и продолжу. Двое незнакомцев просыпаются на Позняках; что было накануне – не помнят, не знают, но девушка беременна и вот-вот родит (а Магда – то от Магдалены, между прочим). Во время родов она понимает, что с земным хлопком отметив секса не имела, и родит она от Сущности – момент ее экстаза, потому что роды сопровождает мощный оргазм, совпадает с моментом конца света. Точнее: с новым Большим Взрывом. Другая романтическая пара – итальянцы, любовники-геи, которые работают на адронном коллайдере. Они скрывают свои отношения и, кажется, не откровенны друг с другом; до последнего момента – ведь признание этого запретной любви сделает его банальной эротической приключением. Зато в финале нам подскажут: именно сила этого самого романтического любви – разделенной и несчастной одновременно – «запустила» конец мира, в котором стали неспособны естественно сочетаться вещи. Есть еще здесь показателен отшельник (контрольная группа, ага), физик-теоретик из Нижнего Тагила, который предсказал Взрыв и пытается предупредить швейцарцев, но, правду говоря, звонит коллегам, просто чтобы не умирать в одиночестве.

 

Почему все это происходит? – Очевидно: потому Вселенная «с каким-то невероятным причинам больше не желал держаться вместе». Вопрос же для буквального прочтения: что произошло в ночь накануне, если спасти от воспоминаний о ней может только зарождение новой Вселенной?

 

Мир Никитюк очень кинематографический, автор мыслит киноклише, и отчасти удачно их ревизует. В прозе это производит приятный эффект. Вот и в «Поисках…» мы имеем дело с одним таким, а именно: загадочное столкновение со сверхъестественным должно сопровождать сюжет про любовную пару. Российский физик – швейцарской физик, который ответил на его звонок (первая пара); влюбленные геи (вторая пара); Магда и незнакомец (третья пара) – когда говорим о паре, нуждаемся Третьего, который из подобных отношений исключен «для баланса», и поэтому делает их возможными. Здесь есть Сущность, что втайне оплодотворила девку с Позняков. Соединение любящих, соответственно, это такая себе Событие Истины, равнозначна Большому Взрыву (ну, по крайней мере предшествует ему и вызывает его). Эротическая любовь – самый простой на самом деле способ сделать очевидной Истину (здесь – миг, когда останавливается временной поток, когда буквально «что-то важное происходит»). А быть видимым в «Бездне» Никитюк – это то, чему только и стоит стремиться, кстати. И что же вочевиднює Сущность? – Простая истина сейчас: веди себя так, как будто ты влюблен, и будешь влюбленным; веди себя так, будто мир взорвался, и ты будешь жить в последний миг вселенной. Нет, миры Никитюк рождаются и гибнут не из-за любви, а из-за желания любить. Чего бы они там не наделали в ночь накануне, утром придется иметь дело со своими воплощенными желаниями.

 

Пока любовь в «Бездне» спроектирована на самих героев, запертая на увлечении своим глубоким внутренним миром – все прекрасно: идиллические картины утреннего города и вечернего села, девочка спит с мишкой, имела на мысе играет с кроленятками. Как только эта любовь попытается найти себе выход из нарцистичних проекций, стать желанием, к воплощению которой стремятся, – случается что-То хорошее утро, чтобы врезать вены; на ночной рыбалке кто-то превратится в бобров; имела уши кролям отрежет, костюмчиков нашиє и следующим утром бедолаг похоронит. Кто те «люди», кто те «бляди», зависит только от угла зрения: я – конечно же, люди, вы – конечно бляди. Другие люди в этом мире… Как же их объяснить, когда их здесь и нуждаются, и брезгуют ими одновременно? Украду чужую аналогию. Другие здесь – это что-то типа слюны. Сглотнуть слюну, что может быть проще? А вот слизать только что выплюнутую – уже куча преград: от цивилизационных инстинктивным. Люди, которые населяют «Бездну» – такие вот только выплюнутые, но пока что помнят, как были частью добротно слаженного живого организма… В «Мысе Доброй надежды», между прочим, ад – это другие: буквально.

 

«Бездна» Марыси Никитюк. Не трэш – а письмо, что вполне осознает себя как культурную проекцию. Не (пост)апокалиптическое ад – а пространство, где воплощаются наши желания. Надо честно признать два момента: мы радуемся ужасным/безобразным и желаем себе самого худшего. Страждальні потворки Никитюк – удивительно счастливые люди, погруженные в свою утопию (бездну!), не надо их трогать и будить. Не завидуйте чужому счастью! Такой себе сплошной солярис – и сколько в нем не придумывай способов покончить с собой, назавтра тебя вернут туда же… Разве что надоест это довольно скоро.

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*