За мгновение до взрыва

Общество

 

Олесь Ульяненко. Яйца динозавра: сборник малой прозы. К.: Яростная дело, 2016. 189 сек.

 

 

«Ульяненко стал классиком. Лина Костенко». Эта реплика – первое, что видишь в книге; вынесено на переплет. Не дай бо’ воспринять ее как указатель, потому что будет потеряна для чтения еще одна хорошая книжка. Забываем о канонах и классиков, об акции памяти и молчаливую дань таланту. Это очень живая книга. Ее стоит критически и внимательно прочитать. Собственно так, как воспринимались все произведения Олеся Ульяненко, появлявшиеся в свое время – и всегда вовремя… И хоть немного понять то, что никак не дается к пониманию: как же все таки ее читать, ту харизматическую прозу Ульяненко?

 

«Яйца динозавра» месят два десятка рассказов. Творческая группа издательства и непосредственно составители – Евгения Чуприна и Мирослав Слабошпицкий – собрали под одной обложкой всю, говорят, малую прозу Ульяненко; произведения, разбросанные по журналам и разных «братских могилах», ныне малодоступные. Проза не атрибутована – дат под текстами нет, места и язык первого издания не указаны (ну вот почему, а?). Нет, можно и самостоятельно вспомнить, где/когда ранее публиковавшиеся рассказы – в «Слове» или в «Освободительном пути», скажем; или уже непосредственно из содержания делать уместен вывод: представлена малая проза создавалась почти непрерывно – от середины 80-х до середины 2000-х. И стоит ожидать такого себе панорамного взгляда на те бурные двадцать лет из жизни последней советской генерации. Отчасти это и будет правильным – вспомнить незлым и тихим ту чернушную и прекрасную «двадцатку».

 

Олег и Алька вместе живут в домике у моря. (Это рассказ «У самого синего моря»). Сразу куча пропусков: они почти не видят друг друга, а он не живет, он умирает – медленно и мучителько; правдой является разве что то море. Тяжелые наркотические грезы, «записан каталог зря прожитой жизни», которые рассказывают нам совсем другую историю – о неподолану постравматику «афганца». И она рядом, бухает и гуляет, потому что не способна его понять и ему помочь, разве ввести в вену новую порцию обезболивающего. Так ли это, или это очередная порция мары? Что в финале – можно легко догадаться. Хорошо ловится рыбка-бананка и в здешних синих водах. Несчастливая жена – материализация мужской вины, от которой можно освободиться только через самоубийство.

 

Бывший участковый милиционер устраивается охранником к государственного банка. (Об этом – рассказ «Мент»). Его увольняют, потому регулярно прикладывается кулаком к своей невероятно роскошной жены. Рядом с ним теперь работает маленькая женщина Люська, банковская кассирша. Ефим, набухавшись одной совместной рабочей ночи, вдруг насилует Люську. На самом деле как-то так неожиданно для себя. И снова, и снова. И так же – удивляясь своим поступкам – убивает женщину. Скрывался где-то в Краснодаре, но нашли и застрелили при задержании. Нет, не за изнасилование – украл по ходу у банка большие деньги. Прозрачное вроде сообщение: то, что тебе не принадлежит, твоим никогда не будет. Но парадокс здесь именно момент овладения кем-то/чем-то делает из «ментов» «мужчин» – не надолго.

 

Он хорошо знает Киев, он здесь живет и охотно питается городом. В конце концов, Киев – кажется, единственный отец, которого он имеет (а это уже повесть «Изгои»). Живет с братом-бандюком и больной мамой, спит за деньги и наркоту с потасканными женщинами в «трубе», влюбляется в светлую барышню. Она на роль ангела, который должен спасти изгнанника, особенно и не претендует. Тут бы образоваться элегантном экзистенциальном тупике, но нет. Брат вовремя погибает, ограбив. Мать умирает. Любовники забирают деньги и бегут из Киева. Такой вот Эдипов сюжет в непосредственной близости от Бессарабского рынка.

 

1979 года в поселении в Якутии женщины устроили местный переворот и «избрали» нового шамана. Им и выпало стать розповідачу «Женской свободы», который удрал чем сильнее от такой чести. Он вспомнит эту историю в 1981-в Афганистане. Там от попытки изнасилования местных женщин переходят к разговорам, что паранджа нужна, чтобы не поощрять сексуальные аппетиты развратных туземок. Вывод из двух историй по-своему логичен: «А по морде?». А вот смысл совсем другой: будучи жертвой системы, найди над кем властвовать – такова твоя функция. Тебя прислали в чужую страну убивать ее мужей, так давай-ка заниматься моральным состоянием изнасилованных тобой женщин.

 

Частный водитель богатого бизнесмена подбирает на дороге девушку – едва пятнадцатилетнее дитя. Нет, проституткой ее здесь вслух никто не назовет. (Пересказываю сейчас «Ирку»). Он по-своему о ней заботится: покупает платьице, слушает рассказы о младшем брате. Затем на горизонте появляется начальников сынок-богач. И заканчивается все групповой изнасилованием, во время которого девушка погибает. Малолетний брат берет в руки ружье – месть свершилась. Историю эту нам рассказывает водитель, который был свидетелем и изнасилования и убийств(а), и которому хорошо заплатили за молчание. Именно так, очень иронично. Гроздья гнева созрели. На роль судей желающих нет.

 

Один из рассказов сборника заканчивается прямым обращением к читателю – «Удачи вам». Наверное, это тоже такая суровая ирония. Что-то типа: если ты, мужик, точно знаешь, что твоя жена тебе изменяет, это не отменяет того, что ты – ревнивый параноик.

 

Уже стало общим местом: герои Ульяненко – маргиналы; проза Ульяненко – чернуха. Правильно, по факту. В конце концов, «что может быть убедительнее того, что ты не видел, а может никогда не увидишь в жизни?». Но требует пояснений по существу.

 

Движение по кругу отмечает эту книжку – даже на уровне удачной композиции сборника. Он обозначает каждого героя и каждое произведение. Глупая стабильность позднесоветского пространства, которую совсем не ожидаешь увидеть в произведениях постсоветских. Нет, не совсем стабильность, скорее – навязчивый повтор. Он является свидетельством того, что исчерпаны все ресурсы – человеческие, культурные, психологические и тому подобное. Герои в конце оказываются там же, где были в начале произведения; даже смерть от того возвращения не спасает. Этот круг не разорвать, не представить себе даже возможность, что оно прервется в каком-то будущем. Можно попробовать додумать героев Ульяненко в 2010-х: разрываются между бутылкой и иглой; между той, кто любит и той, которую любят; между легітимованими войной убийствами и уголовными. Сложно. Но представить их в другом состоянии, чем этот выбор ничего не решает, еще сложнее.

 

Личный кризис хлопцев из «Яиц динозавра» повторяется из произведения в произведение – и так она становится чисто социальным симптомом. Решить ее на индивидуальном уровне – никаких шансов. Безотцовщина с безумно прекрасных «Изгоев» напомнит: «Время, каждая секунда у меня пролетают со скоростью скотомогильної зеленой мухи: вы, видно, забыли, что я гид в этом городе. Бесплатно. Бесплатно. Просто так. Пусть никто не скажет, что я присвоил этот титул. Мне подарил мой Бог». Персонажи и события сборника жестко определены социальным: причины и последствия ужасного, что здесь и с ними происходит, имеют социальную природу. Мир такой – мы в этом мире такие; и никакой альтернативы. Единственная доступная героям Ульяненко правда – правда живого тела, что страдает; поэтому и правда эта – такая себе негидлива. Но человек Ульяненко – не только «тело», но и «дело».

 

Беспечные наркоманы, наблюдательны пьяницы, поломанные «афганцы», невинные убийцы… Широкий жест, чтобы мы окончательно убедились и удостоверились в превосходства рассказчика к себе такого буржуазного самодовольства. Ирония в том, что именно эта главенствовать в мире Ульяненко позволяет «буржуазном» существовать в полном своем праве. С этой системой невозможно сосуществовать, как не нарушив законы морали – более того: эти нарушения уже сами становятся системой. Вот покричал очередной Ульяненковий маргинал: «На фига мне его ширево. Мне нужна любовь, независимо, кто ее создал», и прибрал к рукам и ширево, и любовь. Вполне независимо.

 

Вечная тема постсоветской прозы – среда и человек, этой средой подавлена или уничтожена (степень сложности травм и определял, речь идет о «реализме» или «чернуху»). Малая проза Ульяненко в этом смысле – наверное, идет в общем ключе «человек и среда», но выделяется тем, что это «и» право означает не противопоставление, а сочетание. Никакой здесь бинарной логики, поэтому – никаких враждующих станов, жертв и палачей, которые оба в свой образ лелеют свое наслаждение. Ничего подобного! Мент, который убивает «почему-то» кассиршу, не уподобляется враждебной к нему среде – он является естественной его частью. Не логика хамелеонства, но логика симбиоза. Чернуха по версии Ульяненко – это такой политически активный жанр.

 

Перескажу один из рассказов. Оно, кажется, не требует никакого комментария. «Приказ». Прапорщик Диденко должен привести в исполнение приказ, о содержании которого мы узнаем только в конце произведения – где-то за сутки от начала. В течение этого времени он пьет по-черному и занимается любовью с поварихой, оформляет перевозку тела погибшего офицера на родину и блюет желчи. Накануне несколько воинов устроили вечеринку, денатуратом отравился как раз тот погибший. Диденко расстреливает нарушителей. Эта ужасная история – тоже своего типа жест, она компенсирует вину. Есть приказ – казнить человека: выполнено. И есть какой-то не озвученный приказ, который выполнить нет никакой возможности. И о содержании этого приказа мы можем только догадаться… Чаще всего в «Яйцах динозавров» употреблено слово «молитва».

 

Что же так все нерадостно?.. Есть же вот, скажем, Дуся Парашют с непритязательно-нежной фантазии «Кодекс полета». Раздолбай-пьянчужка запал на суровую женщину «с белым, как хлеб, телом». И так он к ней и так, страшко харизматичное, а она – никак. Тогда Дуся смастерил себе дельтаплан из трусов, штанов, женских брюк и различного типа белья и пронесся над головой испуганной любки. «Вот это любовь!». Нет, любовь не задалась. Но Дуся вдохновился: пошел в гражданской авиации штурманом.

 

Мне в этой истории нравится эта молчаливая и испуганная бело-хлебная женщина, которая силой своего отказа повернула жизнь человека на 180 градусов. И рядом этот над-романтический полет, на его жизнь никакого влияния не имел… Те, кто господствует, склонны преувеличивать завоевание тех, над кем господствуют, кажется так?

 

Эта любовная история, она очень подходит «Яйца динозавра». Все остальные здесь тексты – это такое себе назойливое проникновение в жизнь человека, и попытка от того вторжения остатки приватности защитить. Как умеют, так и защищаются: хоть обрез, хоть многолетними запоями. А этот Дусін шутку – он такая себе декларируемая антитактовність. И разве он на самом деле не подумал, что напугает Аллу тем полетом на дельтаплане? (Кстати, на художественное время повествования припада как раз звездный час попсового хита «Полет на дельтаплане» – это относительно художественной детали в Ульяненко). Ясно что понимал. Здесь другое: уважительное отношение к чувственности другого, страх нарушить чью-то интимность, в мире Ульяненко всегда имеют обратную сторону. Тактичность автоматически превращается в грубую нечувствительность к страхам и боли окружающих. Здесь уже не просто «мне безразлично». Тут еще и не стоит задумываться над тем, почему «мне безразлично».

 

Дело не в том, что герои Ульяненко живут во лжи или опираются откровенным манипуляциям; нет, не совсем так. Правды в этом мире просто нет – ее нельзя доказать, ее нельзя опровергнуть. Итак. Мне безразлично, почему мне безразлично.

 

Несмотря на шокирующую натуралистичность, мир Ульяненко не тревожный, не напряженный, а невольно расслабленный какой-то. Ужасные по факту события переживаемые его героями сдержанно и незацікавлено, будто разговоры-страшилки в бесконечной очереди, в которой вынужден достоять до конца… Вспомнила одну хорошую пьесу. Герои там занимаются всякой мелочной ерундой, но вот прилетают бомбардировщики, бросают на них пару бомб, и летят прочь. Ах, а может они завтра вернутся? – с надеждой спрашивает одна из истосковавшегося. Что-то такое происходит все время и с «Яйцами динозавра». Бесконечно однообразный даже в самых экстремальных своих проявлениях, мир медленно волочится, потому что должна же вот-вот дождаться своего последнего взрыва и разлететься на кусочки… Вот, дождались.

 

Добавить комментарий

Your email address will not be published.

*